По любым вопросам обращаться

к Vladimir Makarov

(vk, don.t.be.a.hero)

Geass-челлендж потому что мы можем.

Code Geass

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Code Geass » Личные темы » Ohgi's place


Ohgi's place

Сообщений 41 страница 52 из 52

41

И новый рассказ - история Мао, от первого лица. Встреча с Шиитсу - начинается!

Начало, часть 1

Дневник одного безумца.

Ну вот я и начинаю свой дневник… Да… Признаться, никогда не думал, что стану заниматься такой банальностью. И всё же теперь я чувствую, что он мне необходим. Да и не так уж это будет и банально – этот дневник будет необычным, может быть единственным в своём роде. В нём не будет ни дат, ни дней недели, ни скучной и бессмысленной череды ежедневных событий – это будет дневник мыслей. Моих мыслей и воспоминаний, самых важных из них, которые не должны затеряться, поблекнуть и пропасть из-под взора сознания в вихре того вечного шума, в котором я обречён жить. Этот дневник станет моей второй, запасной дополнительной памятью, свободной от моего проклятия. Проклятия? Значит, я теперь уже так к этому отношусь?
Как бы то ни было, дневник начат и теперь я стану продолжать его заполнять, пока мне будет хватать сил – это решено.
***
Я всегда был не таким, как другие – с самого рождения. Был, но не осознавал этого. Только много лет спустя я узнал имя своей непохожести – альбинизм – в сущности ничего по-настоящему удивительного, ничего, что действительно было бы не в природе человека. Просто видимость. Но там, где я родился, этого было достаточно. Я не знаю своих родителей, не только по именам, но даже и как слабые образы в памяти – прикосновений, слов – нет, не осталось ничего. Вероятно, они были обычными крестьянами, где то в селении невдалеке от Шанхая, и, как и большинство своих соседей и друзей, были преисполнены суеверий. Альбинос – несчастье семье, проклятие роду – от него нужно избавиться. Я не знаю, почему выжил тогда (и почему выжил потом): может быть мать или отец сжалились в последний момент, может быть что-то ещё. Может меня подложили в какую-нибудь телегу, идущую в сторону Шанхая, может, продали – этого я не помню. Моё первое воспоминание – старик, а старик не был моим родственником. Старик никогда не рассказывал, как я оказался у него. Старик вообще мало говорил. Старик Чжао Ян – так его звали: низкий, кривой на левый бок, с редкими и раскрошенными неизвестно от чего зубами. Обыкновенно он сидел в углу на циновке и спал, или, если не спал, то непременно жевал табак. Порой он играл сам с собой в маджонг, ел, казалось, исключительно рисовую лапшу с грибами. А ещё собирал мелочь, которую приносили ему мальчишки, и медленно-медленно, поднося к самому носу, пересчитывал её. Вместо благодарности он отвешивал подзатыльники, или, если был в настроении, то щелчки.
Другие мальчишки… наверное у них были свои игры, свои занятия, свои кампании, но я был для них лишним – не похожим, а потому ненавидимым. Одно время у них была игра: ночью, когда они думали, что я спал, по очереди пытаться поточнее плюнуть мне в темя. Я не спал, но не делал ничего – я был одним из самых маленьких тогда, я знал, что По, который осмелился назвать кого-то из старших грязной свиньёй, в драке сломали руку – старик страшно бранился, но на самом деле только обрадовался – будут больше подавать.
Главное моё воспоминание из раннего детства – угол двух улиц – разных улиц в разное время года и суток, но всегда на углу: я сижу на корточках, или реже на коленях, на мне драная рубаха и почему-то крестик на цепочке (старик не верил ни в бога, ни в чёрта, но считал, что богатые господа из иностранцев так будут подавать лучше), в руках – коробка из-под лапши, грязная и, как мне тогда казалось, огромная. В ней – мелочь. Я сижу молча и смотрю на облака – это самое интересное, что можно делать, но иногда, когда замечаю людей, которые не так сильно спешат, прошу милостыню. Если идут китайцы, то по-китайски. Кроме этого, я знал три европейских слова: Please, Bitte и S'il vous plaît – “пожалуйста” по-английски, по-немецки и по-французски. Вот только кто из опрятных, хорошо одетых большеглазых господ был англичанин, кто немец, а кто француз я не знал, а потому произносил все три слова разом, больше того, я был уверен, что это всё – одно целое заклинание, приманивающее удачу, благодаря которому эти господа и выглядят так хорошо. Ко мне удача не шла…
Подавали мне мало, всё больше – европейцы (впрочем, с видом, преисполненным при этом презрения), а китайцы почти вовсе не подавали. Слово “урод” я слышал в день, пожалуй, чаще любого другого слова. Уродцем называл меня и старик. Тогда я решил взять себе имя. Я долго готовился к этому – почти как к подвигу, выбирал из того, что слышал на улице и… выбрал. Мао. Да, это – хорошо. Коротко, но полно, как-то удачно, удобно, близко для меня. Мао. Я сказал старику, что выбрал себе имя – тот пожал плечами. По стал смеяться, сказал, что какое бы я слово не придумал, но я всё равно Уродец – тогда я молча подошёл к нему, укусил его за руку, а когда он взвыл от боли и потерял концентрацию, повалил толчком и стал бить ногами, приговаривая: “Мао. Мао! Мао!”. С того дня меня зовут Мао. Больше мне никогда не плевали в темя.
Я не знаю, сколько мне было точно лет, когда старик умер – наверное, около шести – это было через шесть или семь месяцев после того, как у меня появилось имя. Это случилось быстро и как-то разом – Чжао Ян как и всегда сидел и ел свою лапшу, когда он вдруг стал странно, хрипло и прерывисто дышать, потом вдруг застонал и схватился за грудь, а потом резко вскрикнул и свалился на пол. Там он ещё пару раз дёрнул ногами и руками, как будто в странном танце, а потом затих. Я не любил старика, как и старик не любил меня, но с его смертью из моей жизни ушла даже та небольшая стабильность, которая в ней была. Нам было где спать, старик кормил нас сырым хлебом и похлёбкой – невкусной, но горячей. После его смерти всё кончилось. Самый старший и сильный из мальчиков – Чен попросту выставил всех остальных из хижины, угрожая большим ножом, который был у старика, и больше уже не впускал.
Я скитался около двух месяцев – оказалось, что у самостоятельности есть и недостатки и преимущества. Плохо было в дождь, ночью и в холод, зато еда стала лучше – оказалось, что большую часть нашей выручки старик присваивал себе, а теперь мне стало иногда хватать на такую же, как была у него, лапшу. А главное – я был свободен, волен распоряжаться собой и своим временем. Пока я жил у старика каждый день я работал. Теперь только тогда, когда бывал голоден. Остальное же время можно было гулять, гонять голубей, пытаться поймать кошку, глазеть на всё и на всех, смотреть на огромные корабли в порту, сидеть на берегу, шевеля ногами в воде и считая чаек… Это была более приятная, лучшая, чем прежде, жизнь, но я был совершенно один и бывали дни, когда я не произносил ни одного слова…
Тот день, когда я встретил Её, я не забуду никогда. Сам день был обыкновенным, будничным, пожалуй, довольно холодным, а потому для меня плохим, но Она всё изменила. Я сидел прямо напротив той лапшичной, где собирался потом поесть. Подавали довольно плохо. Кроме того, мешала большая разлаявшаяся и никак не умолкающая собака, которая то лежала, то начинала яростно выгрызать у себя блох (верно от этого и злясь) метрах в сорока от меня – люди старались проходить не задерживаясь. Было скучно. Серые однотонные облака, не меняющиеся, не интересные. Ветер, редкими, но злыми порывами заставлял поджимать под себя ноги. Потом пошёл дождь… Люди почти вовсе пропали с улицы. Ушла даже серо-жёлтая патлатая собака, стало тихо, только капли мерно падали и разбивались о землю, стены и листья. Кое-где в окнах стали загораться огни. Я думал… я мечтал о том, чтобы у меня был дом, чтобы был… кто-то, даже и не знаю кто, даже и не важно кто, кому можно было бы сказать хотя бы несколько слов, кому можно было бы пожаловаться на дождь, на жадность прохожих, да на всё что угодно! Кто-то…
Она появилась внезапно, тихо, как бы вдруг спорхнув с тёмного облачного неба. Темно синее, почти в фиолетовый цвет платье, маленький чёрный зонтик, стройная, с едва заметной полуулыбкой на лице, большими глазами, от которых как-то по-особенному (так мне тогда казалось) отражался свет из окон и фонарей, заставляя их блестеть чуть-красноватым блеском. Когда она чуть приблизилась, то стали видны её волосы – странные, удивительные - длинные, несколько ниже пояса, чёрные, но, как будто бы с каким-то зеленоватым оттенком, какой иногда замечаешь на тёмных крыльях некоторых бабочек и жуков.
- Пожалуйста! Please, Bitte, S'il vous plaît!  – я протянул к ней руки с коробкой. Впрочем, уже тогда я хотел не столько монету или две – они уже ничего не меняли, день был неудачным и, если бы я всё же по-настоящему сильно захотел бы есть, то мне пришлось бы пройти пять кварталов до небольшого дворика, где за двумя кирпичами я прятал свои вечно крошечные сбережения. Я просто хотел, чтобы она остановилась, заговорила, позволила лучше себя разглядеть.
И она остановилась. В её глазах читалось лёгкое удивление и неодобрение, но вот почти уже привычного презрения не было. Она открыла маленькую сумочку, но потом как-бы передумала и, закрыв её, сказала:
- Мальчик-побирушка… да ещё и альбинос… Да, вряд ли у тебя много оснований любить этот мир! Как тебя зовут?
Я почти не понимал, что она говорит – она говорила тогда по-английски, но вопрос об имени я понял, наверное, по характерному, как-бы обводящему меня жесту руки.
- Мао.
Она подошла на шаг ближе, а потом, вдруг, сильно удивив меня этим, заговорила уже по-китайски:
- Ты сирота, Мао? Есть у тебя родители? Чей ты?
- Нет. Я ничей. Я сам по себе.
Она вдруг улыбнулась:
- Я тоже. Сколько ты так уже сидишь?
- Весь день.
- Я не об этом…
- Столько, сколько себя помню.
- Понимаю… А что потом?
- Потом ем, когда есть деньги, сплю. Гуляю иногда.
- Я спрашиваю, что ты будешь делать – сколько ещё будет вот так день за днём проходить твоя жизнь? Не думаю, что она тебе нравится, так?
- Я не знаю. Как у меня может быть по-другому?
Она склонилась надо мной, с её зонтика при этом на спину стала течь целая струйка воды, но я не мог оторвать глаз от её лица, от её взгляда. Она вдруг перешла почти на заговорщицкий шёпот:
- Мао, есть у тебя какое-нибудь особое желание? Что-то, чего бы ты хотел больше всего на свете сделать, или уметь?
- Я… Я не знаю… не думал… Я, наверное, больше всего хотел бы… понимать людей, вот!
- Их языки? – она была удивлена.
- Нет, не языки – их самих: чего они хотят, о чём думают. Со мной мало кто говорит, а я бы всё равно знал. Чтобы мне нельзя было соврать, или утаить что-то. А что? Это такая игра?
- Не совсем, - она вдруг резко схватила меня за плечо. Я видел по-прежнему улицу, дождь, её лицо, видел, что губы у неё не шевелятся. И всё же я слышал её голос – громко и отчётливо. Прямо у себя в голове!
- Так уж вышло, Мао, что я – не просто ещё одна из сотен прохожих и могу тебе помочь. Я могла бы исполнить твоё желание, дать тебе силу, особую, достойную не нищего, а короля, если мы с тобой заключим договор – если ты возьмёшь один гиасс.
- Гиасс? – я тоже ответил ей мысленно, не открывая рта.
- Это такое обещание. Пообещай, что после того, как я исполню твоё желание, ты, когда я попрошу, исполнишь одно моё. Если согласишься, то ты больше не будешь обычным мальчиком-сиротой. Твоя жизнь изменится… навсегда!
Её глаза – теперь в этом уже не могло быть сомнений, светились своим собственным тёмно-алым светом. Я смотрел в них, как в омуты. Мне было нечего терять. Я всё ещё не до конца ей верил, хотя то, что происходило со мной сейчас, уже было удивительно. Я согласился на то, что определило всю мою будущую жизнь. На свой дар и своё проклятие.
- Обещаю! Я обещаю!
В голове будто задул свежий ветер, всё залило светом, ярким почти нестерпимо, а на плечи, казалось, поставили гору, так что если бы я уже не сидел к этому моменту, а стоял на ногах, то непременно бы упал. А потом… потом всё прошло. Она отпустила мою руку, я всё так же сидел с коробкой, вокруг всё так же капал дождь, хотя уже и явно слабее. Всё осталось прежним. Я вопросительно взглянул на неё.
- Теперь ты сможешь читать мысли других людей, слышать их, когда только захочешь.
- Как?
- Посмотри на нужного тебе человека и просто пожелай этого мысленно.
Я взглянул на неё – удивительную, загадочную, могущественную – и пожелал изо всех сил. Ничего не произошло – а я даже зажмурился от напряжения! На моём лице, видимо, была написана обида.
- Нет. Боюсь, со мной это не получится. Я – особенная. Попробуй с другими.
Я не очень то ей поверил, я всё равно был обижен, я не придал этим словам настоящего значения тогда, но теперь… Теперь они занимают меня больше, чем что угодно другое на свете. Она... СС... её я никогда не мог и не смогу прочесть...
Я вгляделся в хмурого прохожего, который спешным шагом пересекал улицу, выйдя из переулка с противоположной её стороны. И… сразу же услышал!
- 10 000 фунтов!? За такой товар!? Нет, положительно Джаспер принимает меня за идиота. Чёрт бы его побрал! И ведь я опять не решусь сказать это ему в лицо!
Я был изумлён – я видел, что тот не открывает рта, голос звучал как бы сам по себе. Я перевёл взгляд на стену лапшичной, на окно и на женщину в окне:
- Даа, хорошая лапша, но… всё же дороговата. Хотя… может она и стоит своих денег… Господи, какая может быть вообще лапша – моя дочь всё же явно любит этого мерзавца! Я могу не произносить этого вслух, но эти взгляды, эти их перемигивания!? Что она могла найти в таком… в таком…
Я переводил взгляд то на одного, то на другого, кого только мог увидеть. Я слышал их. Слышал их мысли! Это была правда. Это было чудо! А потом я снова взглянул на неё – молчание, тишина… Я смотрел на её лицо, и не удержался от вопроса:
- Добрая волшебница, а что ты будешь делать теперь? Ты уйдёшь?
- Добрая волшебница… Давненько меня никто так не называл. Да, я уйду…
Она отступила на шаг, развернулась. Я… я не знал что делать, не знал что думать, только понял, понял уже тогда, что ни за что на свете не хочу с ней расстаться. Я тогда сделал то, что, наверное, вполне естественно для ребёнка тех лет, какие у меня были тогда, но мне казалось вещью ужасной и позорной – я заплакал. Тихо, без всхлипов, без патетики, просто потому, что не заплакать не мог. Я опять должен был остаться один…
- Я уйду, но ты, если хочешь, тоже можешь пойти со мной. И не забывай – ты сделал обещание и дал слово.
Я вскочил, уронив свою дурацкую коробку – мелочь, звякая, рассыпалась по мостовой. Второй раз говорить было не нужно. Я шагнул к ней через последние капли дождя, хотел взять её за руку, но не решился, а потом пошёл следом. Так началась лучшая пора моей жизни – время, которое я никогда не забуду. Время, которое ушло…

0

42

Часть 2

***

Те годы – теперь я это понимаю, нет – даже не понимаю – ощущаю, были самыми счастливыми для меня. А на самом деле – единственно счастливыми. Я ушёл тогда с ней. И с ней жил. С таинственной, с загадочной, с вольной, но всё же успевшей стать не просто любимой – единственной. Впрочем, не удивительно – она, в самом деле, была единственной. Она стала для меня в какой-то мере и матерью, и сестрой, и подругой, и Любимой со временем. Больше никого не было. А больше никто и не был нужен!
Мы жили в небольшом, окрашенным в небесно голубой цвет европейского стиля особняке недалеко от Шанхая, но достаточно, чтобы не ощущалось его давление, его людской поток, его вонь – лишь красивая чистая природа. Буквально в паре сотен метров от крыльца протекал звонкий и свежий ручей – просто чудо, что освоившие, кажется, каждый клочок земли в этом районе Китая крестьяне не запрудили его. Вероятно, ручей тоже был частным владением, и это было просто запрещено. Я любил гулять рядом с ним, вслушиваться в его журчание, а ещё – рисовать. Тогда я умел и любил это, потом позабыл, как казалось, навсегда, вплоть до самого недавнего времени. Но тогда – тога я часто садился с мольбертом, или просто листом бумаги и понемногу, штрих за штрихом, пытался запечатлеть своё счастье. Не сумел…
Слуг в доме не было, но не из-за того, что их не на что было нанимать - она не знала недостатка в деньгах – я понял это быстро, хотя и не работала. Просто они стали бы лишними, обременительными. Тем более, что она порой пропадала, оставив лишь краткую записку-предупреждение на несколько дней – благо я был достаточно самостоятельным. А иногда и не оставляла её вовсе. Куда она ходила, я не знал – это тоже была тайна. Она вся была – Тайна. Всегда.
Она отдала меня в школу – школу для детей европейцев. Я был там белой вороной сразу в двух смыслах, но, тем не менее, не чувствовал себя плохо. Я быстро пресёк попытки задирать себя и надо мной смеяться – и тогда же почувствовал и ощутил свой дар как силу. Это было просто. Самым задиристым был мальчик по имени Жюль – француз, кажется. Он был что-то вроде переростка – явно велик для своих лет, я же был одним из самых маленьких в классе. Моё происхождение из жёлтой расы было мало заметно в облике – альбинизм во многом уравнивает, но вот рост определённо был тогда невелик по сравнению с европейцами. Да и не только рост – я был и остался достаточно тощим, хотя, пусть многие и обманываются, это не признак слабости. У меня нет внешних признаков силы, но жилистость, выносливость – я определил самого себя в тип людей, похожих на травы-сорняки: невысокие, невзрачные, от них никогда не повеет ощутимо мощью, но вот выкорчевать их почти невозможно, невозможно вывести, до последнего корня выдрать из земли – живут. Конечно, всё это я решу про себя потом. А тогда… В первый раз задира праздновал победу, но два дня тихого и упорного наблюдения – и я знал всё: все его тайны, все секреты, всё, что он хотел от кого-либо – от учителей, приятелей, родителей – всё стало для меня как на ладони.
На третий день, сидя на уроке, я глядел точно на него и слышал так же чётко, как если бы он сказал мне это вслух, что он собирается подстеречь меня у выхода из нашего крыла здания в общий коридор. В реальности вышло иначе. Я вышел из-за угла первым и похлопал его по спине – нужно было видеть, как он подскочил от неожиданности. А потом, пока он не полностью пришёл в себя, я тихо и точно рассказал ему о том, что я знаю, где он прячет мелочь, которую отбирает на выходе из столовой у самых робких из малышей, знаю что он уже пробовал курить, знаю как он называл за глаза среди своих прихвостней директора, знаю, что он уже два годы лжёт о своих оценках собственной бабушке, чтобы получать от неё щедрые подарки на рождество…Его лицо вытягивалось, его глаза лезли из орбит, я слышал его страх и начинал давить сильнее на то, что его больше всего пугало – этот способ на долгие годы станет для меня надежным средством… Больше он не подходил ко мне никогда. Пара похожих историй произошла и с некоторыми другими – с тем же исходом. С этого момента я стал неприкосновенным… и неприкасаемым. Меня не трогали, меня не задевали, меня не замечали. За своей партой я сидел один. Друзей не было, не было даже тех, с кем можно было бы просто перекинуться парой фраз. Они боялись меня – я это знал, про меня ходили безумные рассказы с самым излюбленным сюжетом о том, что я – вампир. Они боялись меня, а я… не то, чтобы презирал их, но всё же не мог поставить с собой на одну доску.
Люди вообще были мне не слишком интересны. Великая тайна в отношениях это чувства и мысли другого – их пытаются угадать, вычислить, посочувствовать. Для меня всё было очевидно – и неприглядно. Я очень рано узнал о многих грязных вещах, о которых, пожалуй, не стоило бы знать ребёнку. Я очень рано убедился, что все люди лгут – кто в мелочах, а кто и в очень серьёзных материях. Я очень рано разуверился во многом и во многом усомнился. Наверное, именно поэтому гуманитарные дисциплины были для меня не слишком интересны. Учитель зачитывал нам отрывок стихотворения, как пример описания самых высоких чувств, самой благородной патетики, как образец, которому мы должны соответствовать, а я знал, что сам он не верит ни единому слову… Куда больше мне нравились науки о мире, о природе, математика, логика с их ледяной неизменной правильностью, точностью и истинностью. Мне нравились задачи, разные способы и пути их решения. Самым же нелюбимым предметом была физкультура – не потому, что я был неспортивным, нет – просто в раздевалке, когда нам приходилось менять одежду на спортивную форму, даже страх не сдерживал моих соучеников от шуток и подколов.
И всё же мне невероятно повезло, что это произошло именно на физкультуре – иначе мне не удалось бы сбежать, не вышло бы скрыться и шок первого удара вполне мог всё же свести меня с ума, как я того и боялся… Впрочем, я становлюсь сумбурен, дело было такая бежал по кругу на нашем стадиончике при школе – кажется, третий круг. Я не устал, но вдруг на меня разом навалилась чудовищная тяжесть – я смог сделать ещё всего несколько шагов, а потом… Потом в глаза будто ударил яркий сноп света – они заслезились, я перестал видеть что происходит вокруг, в голове, прямо внутри черепа словно задул ветер – как тогда в первый раз, когда я получил свою силу. Вдруг всё окончилось, я приподнялся с земли, куда я упал, сам и не заметив как.  А потом я услышал… Это было похоже на… прилив, на гул, на огромный хор, который, однако, плевать хотел на указания дирижёра. Сперва я даже не мог понять ни единого слова – они смешивались, образовывали какие-то невиданные сочетания и созвучия, они ускользали – не говоря уже о смысле целых фраз. Они кричали, шептали, вопрошали… Я обхватил голову руками, я затыкал уши и… ничего не менялось! Голоса не только не умолкали – даже не меняли громкости и тембра – они звучали прямо в моей голове. Так я познакомился с тем, что станет моим проклятием на всю оставшуюся жизнь до сих пор. Это станет привычным со временем, но тогда – тогда я бил самого себя по голове – лишь бы оно кончилось, лишь бы прошло, но даже боль не заглушала голосов. Я сошёл с ума! Я СОШЁЛ С УМА! Так я решил тогда. Я был не просто испуган – я был в таком ужасе, какого не знал никогда. И я побежал. Ни тогда, ни сейчас я не могу сказать, куда я побежал, от чего, чего хотел достичь – я бежал от самого себя. К этому моменту ко мне уже стали приближаться другие школьники и учитель, заметившие, что со мной что-то не так, но дойти до меня они не успели, а догнать – не смогли. Так быстро и отчаянно я не бегал, вероятно, никогда до и никогда после. Глаза всё ещё немного слезились, но даже если бы и нет – я не знал куда бегу. Меня ка течением выносило с улицы на улицу – шум гнался за мной по пятам, волна, меняясь и переливаясь, делаясь то чуть тише, то чуть громче настигала меня за каждым поворотом. Я бежал. Не знаю что было бы, если бы я не нашёл ту стройплощадку. Наверное, я бы всё же сошёл с ума. Но шум не только гнал, но и вёл в какой-то мере – я бежал от него и понемногу оказывался там ,где было тише, там, где не было людей.
Я добежал до центра стройплощадки, миновав, к слову, сидящего на цепи здоровенного сторожевого пса – видимо я выглядел столь безумно, что даже он не решился меня тронуть. На середине вдруг… последние шёпоты смолкли. Я встал. Я стоял минут или две, а потом попытался сделать шаг, потом – ещё. На пятом в голове вновь возник голос – я отшатнулся как от огня, я опять едва не побежал – они снова были здесь – тут, там, вокруг, во мне. Чудом я вернулся в прежнюю точку, сел на землю, а потом заметил в метре слева большую толстую металлическую трубу и залез в неё – не знаю зачем. Залез и… даже не заплакал, нет – было страшно и плакать. Я держал свою голову обеими руками, как переполненный сосуд, боясь, что его содержимое выльется невозвратно. Руки устали, болели, но я держал и только повторял: “Я вылечусь. Я вылечусь! Я ВЫЛЕЧУСЬ!”, но где то в глубине души уже не очень верил в это. Вдруг я снова услыхал голос – я понял его - он говорил что-то о ценных материалах, о том, что у него совсем нет денег, о том что это не постыдно… Потом раздался резкий и злой лай и рычание собаки – голос запаниковал, а затем быстро стал затихать и умолк совсем.
Я понял, я вдруг уловил эту связь – между тем, что со мной творилось, и своей силой, своим талантом. Я понял, что это мысли – мысли людей, которые стали звучать все и сразу, помимо моего желания и воли. Почему? Я не знал. Но вдруг догадался, вдруг мне открылось это. Я отпустил голову, я больше не боялся в каждую секунду сойти с ума, но один страх сменился другим. Я решил, что это – навсегда, что это нельзя вылечить. К сожалению, я оказался прав…
А ещё я боялся выходить, боялся опять окунуться в эту стихию. Я раз за разом хотел это сделать – не мог – не хватало мужества. Я не знал и что делать потом, не знал, как заставить себя пересилить себя, голова была пуста и безмысленна – и это было хорошо, это было приятно – никаких голосов – даже своего. Я сидел и смотрел перед собой, смотрел на собственные руки и пальцы – долго, часы. А потом пришла Она. Никогда я так и не смог понять, как она меня нашла, а сама она не сказала – она никогда не говорила, если не хотела. Она появилась тихо, она осталась непроницаемой, осталась тайной, она не звучала злыми болезненными шёпотами в моей голове, она протянула мне руку:
- Я знаю…
- Что со мной? Моя сила?
- Я знаю… Да. Она стала больше, чем раньше, чем когда либо.
- Ты… Ты можешь это исправить, убрать?
- Нет, здесь я бессильна. Но я помогу тебе сжиться с ней. Идём.
И я пошёл.

***

Моя жизнь с тех пор проходила (проходит и сейчас) под знаком постоянной внутренней борьбы, постоянного напряжения. Тогда, в первые недели оно было чудовищным – примерно 10-й день был столь же тяжёл, как и первый, хотя и по-другому – я был вымотан, не телесно, конечно, – ментально. Собственные мысли падали как тяжёлые капли, я не мог по-настоящему хорошо выспаться, виски гудели… Огромной удачей было то, что наш дом находился далеко на отшибе, в стороне от людских масс, но всё равно даже там голоса изредка появлялись. Я был больным, но в то же время я им не был – я не лежал в кровати, не принимал лекарств, а главное – не надеялся на выздоровление. Я привыкал, я, сжав зубы, стремился перетерпеть. И без неё я точно не справился бы. Все эти дни она была рядом со мной, она была ласкова, но куда больше её слов и жестов говорило печальное и как-бы по-особенному глубокое выражение её взгляда. Волшебница… Что же ты сотворила со мной?
В школе было объявлено, что со мной произошёл нервный срыв, что мой невроз связан с моим гормональным статусом и вряд ли будет теперь когда-либо преодолён полностью. Три месяца я якобы находился на лечении и мог не посещать её, хотя это и не освобождало меня от необходимости учиться дома. Три месяца – примерно 90 дней – именно столько было у меня, чтобы научиться жить заново. Она была рядом. Сперва вместе с ней мы вышли из дома – не сразу, постепенно с каждым днём отдаляясь от него на чуть большую дистанцию. Я боялся идти без неё. Это был в чём-то глупый страх – она всё равно никак не могла бы помешать голосам появиться, окажись в некоторой близости от меня какой-нибудь человек, или группа людей. Но само её присутствие было благотворным в другом – с ней, с её лицом у меня оставался ориентир, якорь, маяк в засасывающем омуте, в воронке безумия. Мы гуляли по зелёным лужайкам, а она рассказывала мне истории – разные: то про храбрых рыцарей, сражающихся за благосклонность прекрасной дамы – такой прекрасной, что ей было по силам любого заставить себя полюбить, то о скульпторах и художниках, таких талантливых, что им мало было изобразить человека как человека – им хотелось своим искусством поднять его до божественных вершин, то об огромных галеонах и чудесах Нового Света, какими их увидели первые поселенцы… Я слушал, открыв рот. Я забывал на мгновения, а иногда и на больший срок о том страшном, с чем столкнулся я сам, а она говорила и шла со мной под руку – грациозная и немного неземная.
Самым большим испытанием стал мой первый со дня, когда всё началось, поход в город. И это испытание я провалил, или, как  минимум, почти провалил. Когда мы въехали в пределы Шанхая, ещё даже на подъезде к нему – оно нахлынуло, окутало шумом, заглушило самого себя, заставило внутренний голос забиться внутри в самый дальний и тёмный угол. Я … почувствовал тогда как никогда отчётливо свою ничтожность, свою малость в мире. Сотни, тысячи, возможно, голосов – и я один. Нет! Как же. Не один! И всю оставшуюся недолгую нашу поездку я смотрел только на неё, я абстрагировался от голосов, абстрагировался от разума – только смотрел, только слушал, впитывал, когда она начала ласково говорить подбадривающие и утешающие слова. С того дня я когда угодно могу воспроизвести, восстановить в мыслях её лицо (благо оно не меняется) – всё, вплоть до самых мелких деталей.
Но проблема осталась. Когда мы, спустя каких-то жалких полчаса опять покидали Шанхай, я дрожал. Я боялся новой попытки как огня. Я сказал ей, что не хочу… не хочу! Что я буду жить здесь, с ней, вдвоём – и никто не будет мне нужен! Глупая детская мысль, которая сейчас, спустя годы, опять всё больше и больше кажется, мне единственно возможным выходом… Она не отказала тогда прямо – просто промолчала, но это молчание явственно читалось как отказ. Мы ездили туда снова и снова. Я привык не замечать ничего – кроме её лица и слов. Мир как-бы умирал для меня на полчаса, сужался в один единственный образ. Я мог так же и гулять в одиночку по окрестностям особняка – достаточно близко, чтобы можно было сразу же бегом преодолеть расстояние до выкрашенной белой краской двери. Я больше не был больным – был другим. Я начал тренироваться – странными, сложными тренировками. Она приглашала каких-нибудь людей, вроде уборщиц, портных, шьющих на заказ, юристов-консультантов, стала приглашать на собеседования кандидатов на должности в прислуге, как если бы и в самом деле хотела их нанять. Она общалась с ними на первом этаже, а я сидел на втором. В начале разговора она давала знак – указывала на нужную персону скрещенными пальцами правой руки – его мысли я должен был вычленить из общего гомона, прочесть, стараясь не замечать прочего, сконцентрироваться на нём одном. Это было… странно – не похоже на обычные органы чувств, как если бы человек прислушивался или присматривался. Здесь, напротив волевым усилием нужно было как-бы запретить себе слышать, сделать один голос отчётливее всех прочих. Это никогда не получалось до конца, особенно если людей становилось много, но всё же медленно я научился улавливать в том потоке, который несёт моё сознание те части, которые мне нужны по крайней мере до уровня основного смысла. Она радовалась моим успехам, хвалила, но чувствовалось, что  этого мало, что самое важное ещё только предстоит. Я готовился, но никак не мог подготовить себя к главному – к первому самостоятельному выходу в свет.
Боялся я страшно, но спасительное решение я в итоге предложил сам. Мне нужно было, чтобы она оставалась со мной, чтобы её образ мог осветить для меня всё путеводным светом. Сперва я думал взять с собой, скажем, носовой платок, или что-нибудь в этом же роде, но скоро понял, что этого будет мало. А затем – затем я догадался, вспомнил про замечательный аудио проигрыватель – она подарила мне его, когда я праздновал свой последний день рождения. Мои дни рождения – это была достаточно интересная вещь, к слову. Точного дня в действительности я не знал – только месяц должен был быть январь. В документах для простоты было указано 1-е января, но кто захочет отмечать День рождения одновременно с Новым Годом? Чем больше праздников, тем лучше! Больше того, я получил уникальную, удивительную возможность – я сам выбирал тот день января, в который хотел праздновать, а порой мне удавалось выпросить и несколько… Аудио проигрыватель был отличным подарком – одно время я ходил с ним почти постоянно. Затем понемногу он приелся, но теперь – теперь он стал моим спасителем, не просто подарком, не просто вещью – маленьким, переносным чудом. Она записала на кассету свой голос! Несколько простых ласковых фраз, которых, однако, хватало, чтобы в критические моменты согреть душу и привнести ясность в разум… С ними, с её поддержкой и любовью в нагрудном кармане куртки я вышел в город – один. И я не испугался Шанхая со всей его неисчислимой людской массой…
Уже потом – в школе некоторые учителя выражали недовольство по поводу того, что я ну никак не могу слушать того, что они говорят (и это было правдой, но я отлично слышал, что они думают!) во время урока – к счастью, СС удалось справиться с этим, сославшись на всё ту же болезнь. Хуже было то, что некоторые из уже давно опасавшихся и не имевших надо мной власти школьных забияк почувствовали, что теперь у меня появилось уязвимое место. Жюль и ещё один его дружок (кажется, Антуан) решили стащить у меня мою драгоценность – сорвать наушники с головы и убежать. Я знал об этом – я их слышал, читал в их тупых головах, как на плакате. Я мог бы избежать с ними встречи, но… Я не помнил, когда бы меня последний раз обуяла бы такая одновременно ледяная и жгучая ярость. Я дождался этого момента, дождался той секунды, когда рука Жюля схватилась за моё сокровище, когда он стянул его с моей головы, чтобы уже ничего нельзя было отрицать, а потом… Это было так же, как тогда в раннем детстве в доме у Старика, когда я повалил По, только ещё злее. Он был выше меня и как минимум вдвое толще этот Жюль, но он не ждал удара, а потом всё делала моя злость – я бил его, царапал ему лицо, я вышиб ему ногой зуб.  Потом было несложно изобразить будто это был припадок, вызванный страхом – учителя были предупреждены, были предупреждены и ученики – меня не наказали. Жюль потом долго лежал в больнице, а я впервые в жизни узнал то тяжёлое, но сильное удовлетворение, которое приносит метко вплеснувшаяся ненависть.
И всё же это время не было для меня временем ненависти – ещё нет – совсем наоборот. Я взрослел, я не слишком тогда, признаться, задумывался о будущем, но одно я знал точно, отчётливо, наверняка – ни секунды не сомневался я в том, что моя прирученная теперь сила принесёт мне счастье и успех.  А ещё я знал, что больше всего на свете, больше любого успеха самого по себе мне хочется разделить его с ней. Я рассказывал ей об анатомии человека (меня интересовал этот предмет и я имел там успехи), о том как можно получить электричество, повертев ручку в специальной машине, о том, что за миллионы лет до нас жили совершенно другие и удивительные существа, которые сейчас сохранились только в виде окаменелостей. Она слушала и редко когда говорила – чаще просто улыбалась: загадочно, но, как мне казалось, всегда с любовью и добром. Я рисовал, в том числе и её – простенькая на самом деле техника, повторяющиеся сюжеты, но сколько было света в тех картинах!
Это случилось, когда я праздновал очередной свой день рождения – 16-й, который в том году я назначил на 7 января. Гостей не было, но были подарки, был торт, а ещё было два кресла-качалки на балконе и маленький столик с горячим чаем, крекерами и малиновым вареньем с мятой. И был разговор:
- … А ещё я хотел бы побывать в Европе: в Риме, в Берлине, в Лондоне. А ведь ты там уже была? Ты ведь точно очень много где путешествовала, так?
- Да. Я редко подолгу задерживалась на одном месте в своей жизни, я многое повидала на Земном шаре, мне, наверное, так предписано судьбой катиться и катиться, нигде не обретая корней и дома. Никогда, – она вздохнула.
- Мама, почему ты загрустила? И почему никогда – вот он – наш дом, мы в нём живём: я и ты.
Она вздрогнула, словно её вдруг укололи:
- Что ты сказал!?
- Что здесь наш дом… - я смутился. Благодушная и мирная обстановка вокруг вдруг разом стала казаться как-бы наспех приклеенной, натянутой на что-то совсем другое – странное. Страшное. Я впервые увидел у неё такое лицо – изломанную кривую улыбку-ухмылку, в больших глазах отражался лунный свет, а ещё вновь – не знаю почему, загорелся тот внутренний красный огонь, лёгкий порыв ветра заставил взвихриться несколько прядей её волос…
- Нет… Как ты меня назвал сейчас?
И тут только я понял. Я действительно, действительно не заметил этого! Много лет я думал об этом, мечтал об этом, но в действительности это произошло само собой. Я назвал её матерью. Не мог не назвать, потому что в тот вечер почувствовал, понял, что давно уже думаю о ней так, в таких категориях, потому что был уверен, что это действительно стало так для нас двоих.   
Я хотел ответить ей, хотел сказать, что назвал её матерью, но глядя на ту, что сидела рядом со мной, страшную, купающуюся в ночной тьме и бывшую ей сродни, я промолчал. Я промолчал, но она не забыла. Никогда больше за те оставшиеся дни я не назвал её мамой. Никогда больше за те оставшиеся дни она не вспоминала об этом случае сама. Даже и в той проклятой записке ничего об этом не было. Но я знаю – именно тот вечере вдруг сломал всё, что я считал самой основой своей жизни, именно тот вечер оставил меня одного. Почему? О, сколько раз я задавал себе тот вопрос! Потому ли, что я сказал? Или потому, что сказать не решился?
К тому времени она стала не так уж часто уходить без предупреждения, но всё же я совершенно не испытал страха в тот день, когда обнаружил себя одного в пустом особняке. Я даже не прочитал тогда той записки. Она пролежала весь день на столе, на нашем обеденном столе, за который мы так часто садились вместе. Только на следующий день вечером, всё ещё не беспокоясь – просто от любопытства – она и записки то не часто писала, исчезая, прочёл её:
Дорогой Мао,
Прежде всего, я хочу тебя поблагодарить – ты был со мной не один год – не так много для меня, но для тебя это был большой срок, и это были хорошие годы. И всё же как и что угодно другое они подошли к концу. Я увидела и убедилась в том, что ты никогда не сможешь исполнить моего желания. Я не имею к тебе претензий и не таю злобы, а потому я освобождаю тебя от данного мне гиасса и оставляю тебя с твоей силой. Надеюсь, она сможет дать тебе то, что ты хочешь, исполнить то, о чём мечтаешь, вручить в твои руки ключи от счастья.
Я же должна идти дальше. Искать меня бессмысленно, как бессмысленно пытаться поймать облака, или остановить смену сезонов. Я буду помнить о тебе, Мао –я помню обо всех. Тебе же будет лучше всего меня забыть.

Особняк и всё, что в нём – твои.

Живи!

И прощай навсегда.

СС

0

43

Часть 3

***

Это было… Вряд ли мне когда-нибудь достанет слов, чтобы описать ка это действительно было! Мой мир рухнул – в одночасье и до основания. Я сразу понял, что не смогу отыскать её следа  прошёл уже день с лишним. Я держал её письмо, её коротенькую записку в руках и плакал, сидя прямо на полу. Потом я плакать перестал, но сидеть продолжил. Я изредка вставал, чтобы выпить воды, или справить естественные надобности, но после вновь возвращался на ту же позицию, как на боевой пост. Зачем? Не знаю. Наверное, потому, что не вернуться туда, в ту же точку, означало бы пойти… куда-то, а я никуда не хотел идти – мне было незачем. Идти куда-то, что-то делать, о чём то думать. О чём я мог думать, если голова моя не могла вынести и одной мысли – я один – совсем, непоправимо один. Она ушла! Почему!!? Как она могла!!? Что я сделал!!? Один, она написала прощай навсегда… Или всё же надежда есть?
Я не смог её возненавидеть. Я высидел эту мысль, как высиживают яйцо, вырастил, как растят дерево – я найду её, найду и скажу… Скажу, что люблю её! Как мать, как сестру, как любимую женщину – за всё и всех сразу – как никто и никогда не любил! Но как!!? Где!!? Я не пошёл в школу – собственно, я её бросил, как бросил и почти все свои прежние занятия. Старая моя жизнь ушла от меня – как они могли остаться прежними? Я был похож на нечто среднее, между бродягой, которым провёл самые ранние свои годы, и античным философом, или математиком – я ходил вокруг особняка, нарезая круги, вдоль ручья, дальше – в поля, а иногда в другую сторону, достигая самого Шанхая, не обращая внимания на окружающее, не слушая даже неотвязных спутников-голосов, обдумывая неизменный безответный вопрос…
К исходу первой недели передо мной встал другой вопрос - прокорма – еда в нашем... нет, теперь уже только в моём доме закончилась. Встал и вопрос заработка, встал вопрос профессии. Но все эти вопросы были как бы на периферии ума, не могли до него достучаться. Даже ворчание живота мало что меняло. Я обменял на базаре у порта красивую вазу на несколько килограммов рыбы. Рыбаки решили, что я воришка, который стащил её где-то, а потому дали за неё очень мало, но я не торговался – было не до того.
Наверное, я заметил этот цирк-шапито ещё в первую неделю, но обратил на него внимание только на 10-й день моего одиночества. Одиночества, на которое не кому было даже пожаловаться. Я слышал всех людей, но никого из них не знал. Клоун, жонглировавший яйцами у входа в шатёр, то удивительно ловко, то нарочито и смешно роняя их, был первым, что заставило меня улыбнуться. Идея пришла сама – дурацкая, теперь я это вижу особенно отчётливо, самое удивительное, что видел и тогда, но я не вполне владел собой, рациональная часть моего ума стала в те дни гласом вопиющего в пустыне. Я решил пойти в цирк. Тому было три причины. Во-первых, чтобы есть нужно зарабатывать, а ничего, кроме попрошайничества, я ещё по-настоящему не умел и знал, что если маленькому альбиносу уже мало кто хотел подавать, то здоровому 16-летнему угрюмому парню – и подавно. Да и сам я никогда в жизни не желал опять клянчить и вымаливать. Нет! Я стану показывать фокусы – с моими возможностями это будет нетрудно! Во-вторых, я думал тогда, что цирк станет тем местом, где я не буду чувствовать себя таким непохожим, таким болезненно особенным. Там все – особенные, все чудаки, все умельцы в странных и смешных трюках. Но самым главным было не это, нет! Самым главным была иррациональная, слепая, боящаяся рассуждений, и гонящая их прочь, глупая, да, но живительная для меня тогда вера. Вера в то, что цирк уедет из города, он будет разъезжать и гастролировать по всем странам мира – и я встречу её! Встречу! Найду! Верну!
И вот я пришёл туда, попросил того самого клоуна отвести меня к директору.
- Зачем?
- Я хочу у вас работать.
Весёлость сползла с лица клоуна. Он как-то противно хихикнул:
- Ты. Кем? Уродец у нас уже есть – карлик, он ещё страшнее.
- Не важно кем! Где дирекция?
- Пойди ка ты прочь, парень – не мешай работать!
Клоун неприятно меня удивил, но он и не подозревал, что я могу в действительности. Я читал его – и про его больные суставы, и про маленькую плату, и про бутылку дешёвого пива, которую он спрятал про запас у себя в кибитке, но никак не может к ней прильнуть… Я не обиделся на него тогда – главное мне тоже стало известно: большой зелёный фургон с красным драконом на левом боку – вот нужное мне место. Я вошёл, постучавшись, поклонился и представился:
- Мао.
- Чего?
- Где я могу найти директора Лян Чженя? – ещё прежде, чем прозвучал ответ, я знал, что он передо мной.
- Я директор Лян Чжень. Кто ты такой, парень, и что тебе нужно?
Директор был крупным и толстым мужчиной с некрасивыми вислыми усами и узким лбом.
- Я хотел бы у вас работать.
- Кем?  У нас полностью заполнен штат всех вспомогательных должностей – вакансий нет.
- Фокусником!
- А больше ничего не хочешь? Например, поцеловать меня в зад? Подумать только, он врывается сюда без спроса и позволения и… Послушай, мальчишка, не знаю, кем ты себя возомнил, но, чтобы стать профессионалом, нужно тренироваться много лет. Почти все артисты у меня – дети и даже внуки, представители целых династий мастеров, которые передают секреты из поколения в поколение! Так что проваливай отсюда, как пришёл, пока я не позвал гимнастов – а они у меня парни крепкие, и они не выбросили тебя за шиворот.
Я тогда едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу. И дело было даже не в оскорблениях – к ним за годы детства я привык. Но он мне лгал! Я видел это ясно, слышал это ясно прямо в его уме! Никаких профессионалов, детей и внуков мастеров в труппе отродясь не было! Только давешний грубый клоун действительно был сыном другого клоуна – ещё более унылого, но тот не передал ему никаких тайн и секретов – только неумеренную страсть к алкоголю. Нет, дело было в банальной лени хозяина цирка, а так же в том, что дела его в финансовом отношении оказались довольно плохи. Но я не думал сдаваться, нет. Главного козыря я ещё не выложил на стол. Демонстрации!
- Я уйду, но перед этим позвольте мне продемонстрировать вам свои возможности и таланты! Если я сумею вас удивить, то вы дадите мне работу, а если нет, то можете – я вам это обещаю, выпроводить меня отсюда пинком под зад, как того и хотите.
На лице Лян Чженя отразилась задумчивость – ещё бы, ведь я дословно произнёс то намерение, что он прокручивал в уме последние минуты полторы!
- У меня очень мало времени. Я занятой человек, уважаемый человек, моё время – деньги, но… Я – добрый человек, я умею ценить талант… если он действительно есть. Но быстро!
- Хорошо. Я… вижу у вас на столе колоду карт. Эта колода мне не знакома, я к ней не прикасался, тем не менее, вы можете снять карты, перемешать их, положить в карман – что хотите. Я хочу чтобы вы вынимали карты одну за другой, а можно и любую и мысленно называли – я тоже буду называть их. Даю вам гарантию, что не ошибусь до конца колоды.
- Карты значит? Что ж, хорошо.
Лян Чжень стал тасовать – долго, тщательно, затем опустил карты в карман брюк, зачем-то протёр руки и медленно достал первую карту…
- Червовый валет.
- Верно.
Следующую карту он напротив достал быстро и резко, жадно вгляделся в неё и спрятал в противоположный левый карман.
- Семёрка треф.
- … Да.

Туз бубен.
- Да!
- Десятка треф.
- Чёрт бы драл!
- Дама пик.
Лян Чжень с этого момента только кивал – он был поражён.
- Туз червей.
- Шестёрка червей.
- Восьмёрка бубен.
Он тряс головой уже почти как в горячке. Но четырнадцатой угаданной карте он вскочил со своего места:
- Достаточно! Достаточно! Довольно! Я… вижу потенциал! Вы приняты!
- Вы же говорили, что у вас нет места, - я мог позволить себе теперь даже этот маленький укол.
- Будет. Будет непременно! Я очень…, я очень рад, что вы пришли – помогать талантливому человеку обрести свой путь – одно из истинных наслаждений для благородного мужа, и…
Я же слышал, как у него в уме крутилась только одна фраза: “Это золотое дно!”.
Так я стал артистом.
Свой первый выход я ждал с волнением. Не потому, что боялся плохо исполнить трюк –здесь все как раз было для меня проще простого. Я боялся толпы. Многое множество зрителей – многое множество неумолчных назойливых голосов… Хватит ли у меня сил выдержать их? Вначале я хотел взять наушники – наушники и запись с Её голосом. Но потом передумал. И дело было даже не в том, что я решил, что на фокуснике они будут смотреться неуместно – это бы меня не остановило, а просто… Я хотел, я очень хотел услышать Её голос и… не мог себя заставить услышать его, не видя её лица, не зная где она. Мне казалось (странная мысль), что тем самым я как бы отказываюсь от надежды ещё услыхать её когда-либо вживую.
Я придумал другое – время от времени самому громко и сильно – почти до боли хлопать в ладоши, чтобы не поплыть и сохранять концентрацию. Труппа встретила меня плохо – чтобы поставить меня в программу на лучшую позицию, было сокращено несколько номеров, а ещё больше сдвинуто. Меня считали выскочкой, уродом, хитростью втершемуся в доверие к Лян Чженю – я слышал их, слышал их непрестанное недовольное ворчание – звучавшее вслух и так и не произнесённое. К счастью, все они были уверены, что первый же раз обернётся столь громким провалом, что я раз и навсегда вылечу из труппы и узурпированной профессии…
И вот я стоял в свете софитов и ждал, когда меня объявят:
- Дамы и господа! Удивительные фокусы! Настоящее чудо, мастерство на грани чтения мысли! (О, ты даже и не представляешь насколько близок здесь к истине!) Новинка сезона… Невероятный Мао!
Я выступил в центр арены и… скривился от того шумового вала, который начал, пересекаясь и перемешиваясь, звучать у меня в голове. Их было много – даже больше, чем я думал. Многие мысли были направлены на меня, многие – на совершенно другие предметы. Особенно “громко” думали дети, а их было много. Много, очень много… Хлопок! Хлопок! Ещё хлопок!!! Позднее это так и останется со мной, как привычка – резко хлопать в ладоши, чтобы успокоиться и взять себя в руки.
- Дамы и господа, позвольте мне обратиться к вам с вопросом – что составляет силу человека? (Я сделал короткую паузу – и сразу же услышал  сотни вариантов ответа.) На мой взгляд, это разум! Разум даёт нам возможность постигать и открывать, он сделал человека сильнейшим в мире, поднял его над животными. Но что мы знаем о нём? Об истинной силе разума? Я утверждаю – есть способы  техники читать в умах, я утверждаю это потому, что овладел такой техникой! И сейчас вы, дамы и господа, сможете меня проверить! Мне потребуется доброволец – любой, например вы, джентльмен в первом ряду, или вы, дама в красном – кто угодно. Вы? Прекрасно, благодарю вас. Вот колода карт – самых обыкновенных – можете их проверить, перемешать, положить в карман, убрав с моих глаз. Я берусь угадывать каждую карту, которую вы вытащите – хоть до конца колоды!
Он стал первым. Затем были и другие – та самая уже немолодая, но довольно неплохо выглядящая дама в красном, мальчишка в клетчатой рубашке, улыбчивый очкарик, ахавший каждый раз, когда угадывалась очередная карта…  Успех был полным. То же повторилось и в следующий раз, а потом и в тот, что был после. Популярность моя быстро выросла очень сильно, Лян Чжень собирал рекордную кассу и с удовольствием жал мне руку на камеру, остальные артисты труппы устраивали мне молчаливый бойкот и скрежетали зубами, но ничего не могли поделать – тому, кто хотя бы глянет на меня косо Лян Чжень пообещал немедленное увольнение пинком под зад.

На четвёртый же раз и произошла та самая история, с которой начались перемены. Это был молодой ещё и довольно красивый, наверное, мужчина в белой рубашке и при галстуке-бабочке. Он сразу проявлял недоверчивость – её проявляли многие, но к ней примешивалось и горячее желание оставить фокусника в дураках. Сперва он предложил свою колоду. Я не спорил – разницы для меня не было ни малейшей. Я угадал пять карт, заставляя своего визави всё больше злиться, когда на шестой я вдруг понял, прочёл в его уме, что сейчас он солжёт. Солжёт просто для того, чтобы уесть меня. Это было… новым, неожиданным, я не знал что делать, больше того – я испугался. Вся моя репутация, положение, дружба с Лян Чженем – всё базировалось на факте моей безошибочности. Пока я был способен давать абсолютно точные предсказания, я был на коне. И я совершенно точно знал, что господин в рубашке вытащил из колоды и держал в руке пиковую десятку. Но важным было не то, что я знаю, а то, что он говорит публике! Это было… открытие, из которого позже я сделал несколько важных выводов, но тогда…
- Десятка пик!
- Неверно! Ошибка! Это бубновый валет!
- Я… О… А не могли бы, - эта мысль пришла ко мне, как наитие, - продемонстрировать карту вашему соседу?
- Что?
- Я попросил вас показать карту вашему соседу.
Господин в рубашке заметно занервничал:
- Зачем?
- Неужто для вас это сложно?
- Уж не думаете ли вы, что я… лжец?
- Я знаю лишь одно – карту, которая у вас в правой руке. И я прошу продемонстрировать вас её вашему соседу! Справа, слева, позади – не важно! Ну же!
Я говорил громко – и вот на нас уже смотрит весь зал. Господин в белом исходит потом. О, как он проклинал меня мысленно и как он проклинал момент, когда решился на свой такой, казалось бы, невинный обман! Он надеялся оконфузить меня, но теперь – теперь сотни людей в зале спустя секунды, узнают, что он – лжец… или лжец и трус, если он не станет показывать карту.
Я же понял вдруг какой властью обладаю я над другими людьми за счёт такой, кажется, малости, как несчастная карта, я могу покорять и подчинять, получать вполне реальную выгоду: я слышал его мысль о том, что было бы очень хорошо, если бы он мог договориться, или заплатить, но невозможно договариваться прямо на глазах у всех!
- Карта!
Он открыл её соседке слева.
- Но ведь это же десятка пик!
Зал затих.
- Маэстро Мао был прав! А вы… вы лгали! Как же вам не стыдно!
Как раз стыдно господину в белой рубашке было и очень сильно, но поделать он ничего не мог.
- Я… Это была шутка! Просто шутка и… испытание, вот! Маэстро не отказался от своих слов, вновь подтвердив своё искусство… И…
Его уже никто не слушал. Заговорил я. Я был полон гордости, полон торжества – именно по этому я на миг забыл об осторожности:
- Как вы можете видеть, ничто от меня не укроется! Я знаю карту – скрывают её, или нет, я… знаю всё, что пожелаю знать! Я вижу, что ваш отец излишне часто доверял гадалкам, едва не разорился на этом – именно поэтому вы захотели меня превзойти, вижу, что вы любите карты и знаете толк в игре в покер, но сегодня вам не везло – вы хотели хоть где-то испытать чувство победы. Я прощаю вас! Но я вижу…
Господин в белой рубашке вскочил, он потянул ко мне руки, а потом вдруг резко одёрнул их, схватившись за свой галстук-бабочку и лихорадочно начав его развязывать  его лицо было красным, он повторял монотонно: он знает, он видит, он знает, он видит!
И тут я почувствовал страх – мощно, единой, казавшейся почти монолитной волной мысль, наполненная страхом прошла по залу. Стояла почти звенящая тишина, только где то хныкал ребёнок, но мысли их бурлили, задавался вопросом: как мне это удаётся, а главное – где в действительности предел моего всезнания? Они почувствовали совсем не весёлую суету цирка и смешные и ловкие трюки, но прикосновение к неведомому. Кто-то резко встал со своего места и поспешил к выходу, кто-то, напротив, - к сцене.
- Господин Мао, маэстро, а не могли бы вы предсказать мне будущее?
- Господин Мао, почему бы вам не проверить слова моего мужа!?
- Господин Мао, как вам это удаётся? Я доктор и…
Я начал медленно отступать назад. Позади наш небольшой оркестр начал играть музыку, свидетельствующую о конце номера, но люди не останавливались – они вызывали меня на бис, они продолжали наседать с вопросами, а я видел только господина в белой рубашке, который вертел в одной руке пиковую десятку, а в другой всё же сорванный с шеи галстук, молча и печально глядя на меня, будто я должен был подсказать ему что теперь делать с этими предметами. Я отступал назад…
Под конец я, чуть не столкнувшись с акробатами (другим коронным номером программы, четвёркой дюжих ловкачей, которые ненавидели меня за то, что я отобрал у них пальму первенства и славы), просто убежал за кулисы, убежал с арены. И больше я туда уже не вернулся…

0

44

Часть 4

***

В тот день я попросту сбежал из цирка – иначе было нельзя: несколько наиболее экзальтированных дам отказывались уходить и после конца спектакля, требуя, чтобы я их выслушал. Я был в странном состоянии тогда – смеси триумфа, страха, волнения, я едва спал в ту ночь: думал о том, что говорил и что сделал, а ещё думал о Ней. А на следующий день сразу по возвращению, я был вызван к Лян Чженю – именно вызван, почти-что притащен под руки. Тот был печален и обозлён одновременно – мысль, одна мысль с разными ответвлениями и дополнениями звучала в его уме – она так удивила меня, что я даже не сдержался и произнёс вслух:
- Вы собираетесь меня уволить!? Но почему? Я – ваш лучший артист, лучший номер! Вы же видели вчерашний фурор!
- Видел. А ты видел, что было тут у меня после!!? Видел, как ко мне вломился человек с пистолетом!!?
- С пистолетом?
- Да! Видишь ли, тот господин, которого ты вчера выставил идиотом и обманщиком перед всем залом, - это брат самого Большого Билла!
- Кого?
- Ты с Луны что ли свалился, или хочешь и из меня сделать дурака? Это – один из главных здешних воротил, который держит чуть не треть акций нашего торгового порта, а ещё – чуть не ту же треть мафии. Он даже с триадами достиг… паритета. И вот один из его головорезов вламывается ко мне и сообщает, что Большому Биллу обидно за Младшего. Что он не желает, чтобы его брата унижали, потому, что это значит унизить и его, а этого он никому и никогда не позволит. Мне прострелили стол, можешь ты это понять, белёсая твоя башка!? И… в общем мне пришлось при нём написать бумагу по которой наш контракт расторгается – вот тебе отступные – бери их и катись, с тобой и так одно разочарование.
- Постойте! Во-первых, здесь явно мало. А во-вторых,… вы же обещали, вы обещали, что мы скоро поедем на гастроли, что мы покинем Шанхай – чего вам их бояться? Я мечтаю о том (я чуть не сказал, что мечтаю встретить Её)… мечтаю повидать мир, и…
- А мне плевать о чём ты там мечтаешь, документа с каким-либо обещаниями я не подписывал – не такой дурак, а деньги… Это с тебя за моральный ущерб – мой и зрителей, которых ты вчера напугал. А теперь иди.
- Нет! Это неправильно. Несправедливо!
- Несправедливо? Ребята, вот что, покажите ка ему, где здесь выход, а?
- Но как же! Вы же руку мою на камеру пожимали!
- И что? Сентиментальный белёсый придурок!
И меня выкинули из его вагончика – с силой, лицом в землю – с удовольствием, они давно этого хотели. Со здоровой ссадиной, грязный, как я потом обнаружил и без тех денег, которые мне оставил Лян Чжень – кто-то из акробатов ловко обчистил мой карман, пока они раскачивали меня за руки и ноги, прежде чем вышвырнуть как мусорный куль… Я шёл и ненавидел… Ненавидел всех! Их, Лян Чженя, Большого Билла с его братцем, зрителей, себя, такого дурака, который во всё это вляпался, всех людей, которых видел… Я ненавидел!  Я читал их мысли – всех этих прохожих: банальности, лицемерие, зависть, жадность – всю гамму пороков и я хотел, чтобы все они получили мой дар, мой талант, а потом набросились друг на друга и вцепились в глотки, поняв что в действительности думают друг о друге. Я ненавидел! И ненависть эта была такой сильной и жгучей, что в какой-то момент во мне что-то будто щёлкнуло, или треснуло, как ветка, которую долго сгибают обеими руками. Я понял, что даже Её… даже Она… Я окончательно, как мне тогда показалось, осознал своё одиночество в этом мире. Мне вообще показалось тогда, что я открыл действительный и настоящий закон мира, который люди, чтобы не наброситься друг на друга, как пауки, или скорпионы в банке, не произносят и прячут, но я то знаю, я то слышу… Закон, что каждый – только сам за себя!  Что каждый берет ровно столько, сколько может. А я – я могу многое! Я решил тогда, или скорее даже не решил, а пожелал – никогда раньше я не хотел ничего подобного, стать богатым и влиятельным: выше Лян Чженя, выше Большого Билла, выше всех здешних разнокалиберных мерзавцев и мерзавчиков! Я остановился на окраине Шанхая – я дошёл туда пешком, не особенно и заметив как.
Я стоял и думал, я, подобно Архимеду, искал ту точку, к которой я мог бы приложить свою великую силу, чтобы перевернуть свою жизнь, а может и весь мир. И я нашёл её! Она лежала у  меня в кармане – карты, единственный мой реквизит! Я вспомнил о том, что услышал тогда в мыслях того господина в белой рубашке, вспомнил об играх и выигрышах, о больших ставках. Покер. Игра, в которой делают состояние, а чаще проигрывают его. Но я не проиграю – у меня есть козырь, который побьёт всё – мой дар, благодаря которому я буду знать мысли всех за столом! Никакого блефа, никаких хитростей! Я стану непобедим, а значит и богат!
Я добрался до особняка с этой мыслью, с этой мыслью я ходил по комнатам, обсасывая её, как леденец, растягивая, как ириску или жвачку. Только спустя час или около того ко мне пришло простое понимание – таланта мало, даже моего – нужен навык. Я должен буду выучиться (и очень быстро) правилам, тонкостям, всем хитросплетениям. Что ж – уже на следующий день я решил купить (и купил, почти бегом и вприпрыжку вернувшись потом к себе) книгу-справочник по карточным играм: не только покер – преферанс, вист, все, что только может играться. Я заучивал, вызубривал выигрышные комбинации и их старшинство – уже через день я мог легко оперировать с ними в уме в любой момент и в любой обстановке. Не это было главной моей проблемой. Если ты хочешь играть на деньги, то их нужно иметь, если ты хочешь играть на большие деньги, то их нужно иметь много. Выяснилось, что мне попросту нечего ставить, что я слишком беден, чтобы просто получить заветную возможность оказаться в клубе избранных!
Нет, конечно, можно было начать с какого-нибудь припортового кабака, а затем, приобретая с каждым выигрышем, дойти и до высшего класса, в другое время, в другом состоянии я, вероятно, так бы и поступил, но тогда – тогда мои нервы, и без того натянутые в тонкие струны в момент Её исчезновения, после всех событий стали расшатаны совершенно. Я хотел всего, сразу, здесь и сейчас!!! Выход нашёлся достаточно неожиданный – я решил точно узнать, какими средствами обладаю и начал обыскивать весь дом: методично, этаж за этажом. Я искал деньги, какие-нибудь дорогие безделушки, украшения возможно – я ничего не припомнил на Ней, но может быть что-то и было…
Бумагу я нашёл в её комнате, куда по правде и вовсе заходить сперва не хотел – она даже не была спрятана в ящик тумбочки, а лежала прямо на туалетном столике, уже успев покрыться тоненьким слоем пыли. Она наверное, хотела чтобы я её заметил, но мне было не до того, слишком не до того. Это была заверенная юристом дарственная на дом – Она же ведь так и написала в той записке “Особняк и всё что в нём – твои”, просто я не придал этому особенного значения. И когда Она успела!? Этот документ и стал для меня той заветной и спасительной точкой, опираясь на которую я начал своё восхождение, но в ту, самую первую минуту мея соверенно захватило нечто совсем другое – имя. Там должно было стоять Её имя! Я всегда знал, что краткое СС не может быть настоящим именем человека, но настоящего Её имени так и не узнал. Теперь же… Я мог бы найти Её! Мог бы выследить, или хотя бы попытаться! Я дышал прерывисто и прочитал: дарительница – Анна Луиза Ривальди. Не знаю точно почему, но я сразу понял и никогда больше в этом не усомнился, что это имя – фальшивка, маска, пустышка… не Она. Что оно не даст мне ничего… Интуиция, предчувствие – не знаю, но я осознал это так и остатки надежды отыскать погасли, осели куда-то на самое дно души, хотя и не окончательно, не навсегда, как я тогда подумал.
Только после этого я смог оценить и другое значение происшедшего – я был полновластным хозяином этого особняка и… твёрдо решил продать его! Да, продать! Чтобы получить капитал для игры и ставок, но более всего – чтобы провести черту, отчеркнуть, отрезать, оторвать от себя всю прежнюю жизнь! Я стоял тогда в комнате, держал в руках лист и… то хохотал, а то плакал. Да, решено! Да… Да! Да…
На следующий день я уже договаривался в Шанхае с юристами (отдав при этом то последнее, что осталось у меня после короткой работы в цирке) – место было хорошим, моё предложение – выгодным, цены я не задирал, а потому покупатель нашёлся очень быстро. Я даже имени его толком не запомнил – только то, что он был местным, как и я, а не европейцем – выбился в люди на чём то, связанном с переработкой рыбы и других даров моря… Деньги я предпочёл получить наличными – их оказался целый небольшой чемодан, затем номер в средней руки гостинице, который я снял, ателье, где мне пошили на заказ превосходный серо-серебристый костюм, и, наконец, оно – казино. Так началась новая жизнь для Мао, та жизнь, которую я вёл до самого недавнего времени – жизнь, о которой когда то не мог бы и мечтать маленький мальчишка с коробкой из-под лапши. Жизнь богача.

***

Сейчас, оглядываясь на то время, я вижу, как был наивен и даже смешон во многих своих тогдашних действиях и мыслях, но в тот момент - момент первых игр и первых выигрышей, я ощущал себя… нет, не счастливым – это другое ощущение, но, наверное, почти что великим. Сейчас, оглядываясь назад,  имея опыт, я понимаю, что представляет из себя казино, как отличить завсегдатаев и профи от тех, кто пришёл пощекотать себе нервы или попробовать дёрнуть за хвост удачу и только для того, чтобы за редчайшим исключением, всё безвозвратно проиграть – тогда я вообще не смотрел на людей, тем более, что хотел я того или нет, но я их слышал. Наконец, теперь я понимаю, что грозные события, при которых, несмотря на все злоключения и перипетии моей судьбы, моя жизнь впервые с того момента, как я чудом избежал смерти от руки своих же родителей, променявших её для меня на участь нищего подкидыша, по-настоящему висела на волоске, были закономерными и неизбежными. Но тогда…
Я никогда не забуду первой партии в покер. Самой этой атмосферы, оценивающих взглядов других игроков – ведь покер строится как раз на том, что, не имея возможности “читать” карты, вы пытаетесь читать игрока. И помню всеобщее удивление и даже возмущение тем фактом, что я – молодой, если не сказать малолетний новичок не смотрю ни на кого, а кручу головой по всему залу (ещё бы – в подобном месте бывший мальчик с коробкой из-под лапши не мог себя даже и представить – всё сверкало и блистало), лишь иногда бросая короткий взгляд на стол и уравнивая ставки.  Помню, как заставил одного за другим спасовать своих противников, потому что широко и во весь рот улыбался. Причиной же улыбки был тот факт, что мне прекрасно известны все карты. Все! Да, это было немного сложнее, чем в цирке, но всё равно не составляло особенного труда! И вот, хотя мои собственные карты были дрянь, я выиграл первый кон. Помню, как просчитал комбинацию, зная какие карты у кого на руках и кто и что именно собирается выкладывать на стол - это незабываемое чувство превосходства и победы! И помню, как вышел полным победителем из первой своей партии, сразу же за несчастных полтора часа или около того получив столько денег, сколько до продажи особняка даже никогда не видел, в разы больше, чем за вроде бы успешную карьеру фокусника!
В тот первый раз у меня еще не было никакой репутации - и это работало на меня. Находились желающие (так потом продолжалось еще несколько дней), намеревающиеся проучить не в меру удачливого новичка, находились те, кто, зная, что удача долго не держится на одном человеке, считали, что мой кредит у нее уже исчерпан. Но не фортуна, а сила, данная мне в дар СС, вот что было причиной моего успеха! В номер отеля я пришел под утро, побывав в трех разных заведениях города, везде одержав победу. Я был пьян от восторга, пьян от силы, а потом и в самом деле пьян - впервые в своей жизни я решил кутить и легко мог это себе позволить! Единственной проблемой было то, что в кутеже не было партнеров, но боже мой.... когда я заказал прямо в номер самое дорогое вино, которое было в гостинице и в то же время купил в ближайшей кондитерской лавке сразу три (тоже самых дорогих) торта - за каждое казино, в котором я имел успех - это был триумф! Я в жизни не курил, но купил пачку дорогих сигар только для того, чтобы напоказ раскурить их на балконе, держа в другой руке бокал! Я поднимал тост за успех и богатство и пил залпом... К вечеру мне стало нехорошо, меня мутило и рвало, я чуть не испортил костюм и... и не было никого, кому бы я мог пожаловаться с утра на раскалывающуюся голову...
На исходе первой недели моих игр, из которых поражение я потерпел лишь один раз - очень уж неудачно ложились для меня карты, начали происходить важные перемены. Первой переменой было то, что со мной стали откровенно опасаться играть в том казино (оно называлось Золотой дракон), где я появлялся чаще других из-за его близости к отелю. Второй стало то, что, напротив, все ближе ко мне стали подбираться с одной стороны работники игорного дома, а с другой - профессиональные шулеры. Одни видя во мне мошенника, а другие - не в меру наглого и успешного собрата. Я чувствовал буквально спиной их молчаливые сосредоточенные взгляды, надеющиеся поймать меня на нечестной игре и... не достигающие ничего - мой способ жульничества они не могли себе даже вообразить! Поймать меня за руку хотелось страшно и многим и тогда и позже, но я сам еще не понимал всех опасностей, которые может повлечь за собой это желание. Третьей же переменой стало то, что после трех или четырех дней непрерывного разгульного, но совершенно одинокого праздника, я понял, что дальше так продолжаться не может, да оно и приелось. Хвастаться сигарами перед спешащей толпой прохожих, кашляя с непривычки? Пить в одиночку вино литрами, с трудом затем собирая в порядок ум? Есть торты, или в первый раз в жизни заказанного омара? Все это было такой ерундой, таким явным даже для меня проявлением инфантильности, что я сам себя устыдился. Мао, ты, ты - обладатель великой, чуть не всемогущей силы! И это то, что ты получаешь с ее помощью!? Я решил, что мне нужен план, я даже стал набрасывать его на бумаге: открыть счет в банке, купить машину и выучиться водить ее, конечно, купить свой собственный дом... Вот только где? Мне очень вдруг захотелось тогда уехать из Шанхая, города, всю грязную изнанку которого я изнюхал, пропитанного моими воспоминаниями, моим прошлым... Самым же главным и самым страшным было даже не это - самым страшным стал смутно плавающий в голове вопрос: "А что потом?" Дом, машина, переезд, банковский счет - моя сила делала все это не просто достижимым, а легко достижимым, слишком легко, чтобы процесс мог вызывать интерес и занять много времени. А потом? Это "потом" стало маленьким буравчиком вкручиваться в голову, оно свербело в ней, когда я заполнял нужные бумаги, открывая счет в филиале какого-то немецкого банка, оно мешало за игровым столом. Вероятно, оно привело бы меня к некоторым из тех мыслей, которые овладели мной сейчас, ещё тогда - до всех этих лет и всех разочарований, но тут... Тут со мной одно за другим стали происходить бурные события, которые едва не покончили вообще с Мао, несмотря на всю силу, и самый важный, самый сложный вопрос ушел, пропал, был раздавлен колесом каждодневных событий, чтобы вернуться ко мне лишь теперь...
Началось всё с того, что ещё на входе в казино (тот самый Золотой дракон) ко мне почти сразу подошёл ясно улыбающийся молодой человек в кремовом смокинге – по лицу я догадался, что он – метис с частью европейской и часть китайской крови. Вместе с ним было две девушки, улыбающиеся ещё более ясно – китаянки, одна из которых держала в руках бутылку с шампанским.
- Любезный господин! Любезный господин, одну секунду, пожалуйста!
Я не сразу понял, что так обращаются именно ко мне, но его лицо, старающееся поймать мой взгляд, не оставляло сомнений. А затем я уже “расслышал” его в общей массе мысленных голосов и довольно скоро ухватил нить, но прежде успел ответить:
- Вы это мне? Что вам нужно?
- Любезный господин, от лица нашего казино я с удовольствием… Но подождите, позвольте мне узнать ваше имя!?
- Мао.
- Я покорно прошу прощения, но вы верно недопоняли: как вы изволите, чтобы я именовал вас?
- Мао.
На сладковатом лице молодца отразилась явная горькая примесь досады – я уже знал, в чём заключается его задача: втянуть меня в такой разговор, где я буду вынужден выложить максимально возможно больше о своей биографии, чтобы затем его хозяева могли её проверить и оценить. И помогать им я отнюдь не собирался.
- Столь кратко! Но как будет угодно любезному господину Мао! От лица нашего казино я горд передать Вам подарок – эту бутылку шампанского, но не только это – так же и дополнительные фишки, которые вы легко сможете получить…
- Благодарю. Могу я узнать, чем вызвана такая приятная щедрость?
- Вашими удивительными успехами, господин Мао! Вы – обладатель невиданной удачи – того, что мы особенно ценим здесь в Золотом Драконе – настоящего дара неба! За всё время вы не проиграли ни одной партии, Вы, господин Мао, побили все рекорды, совершив почти чудо – а чудеса должны быть отмечены. Или всё дело не в чудесах и слепом случае, а в особенном таланте и навыке? – этот глупец считал свой вопрос остроумным переводом беседы в нужное ему русло, я же даже не будучи в силах читать мысли, мог бы проще простого разгадать его намерения! Что ж, в эту игру можно играть долго – я готов дождаться того момента, когда тебе придётся действовать грубее – в мыслях улыбчивого явственно читался запрет на скандалы в зале – нельзя было напугать клиентов и получить убытки.
- Талант? Что вы! Я совершенно неопытный игрок и явно не самый сильный – просто я… верю в свою звезду, и она меня не подводит, - я вспомнил о СС – да, я верю в свою звезду, конечно, я в неё верю.
Затем я молча взял бутылку, кивнул девушкам, и начал было уходить, когда (после самого настоящего мысленного шторма ругательств!) молодого метиса почти прорвало:
- Ваше счастье в таком случае, господин Мао – это явно благоволение бога, но умоляю, будьте осторожны – такие вещи не длятся вечно! Умный игрок всегда знает когда нужно уйти из-за стола.
- Благодарю за совет. Я учту это.
Я не ушёл в тот день из-за стола, о нет! Вернее ушёл, разумеется, но не раньше, чем выиграв пять партий подряд – на шестую охотников не нашлось. Я слышал мысли двух шулеров-профессионалов, которые садились со мной играть из чистого принципа – наказать зарвавшегося никому не известного мальчишку! Я мог бы легко разоблачить их мошенничество, но не стал – выиграть у них, всё равно выиграть, весело улыбаясь и глядя прямо в глаза – это стоило риска, это было бесценно, и я сумел это сделать! На волне эйфории я стал делать ставки на рулетке – там, где от меня ничего не зависело, где я не мог предугадать место, где окажется маленький белый шарик. Я и в самом деле поверил в свою удачу, я начал дарить фишки тем, кто за столами был в самом большом проигрыше. Из зала Золотого дракона меня выносили на руках! Но… больше туда я вернуться не смог. На другой день, стоящий у входа здоровенный китаец, одетый в как-бы средневековую броню и шлем и с фальшивой секирой в руке, но всё равно довольно грозный не объявил, что мне прохода нет. Я услышал это ещё подходя и едва удержался, чтобы громко не спросить “Почему?”. Можно было развернуться и уйти, благо были и другие, но верх взяло любопытство – почти забытое чувство для меня, человека, которому всё открыто, а потому особенно острое. Я пошёл вперед, как если бы ничего не знал…
- Вы ээ-э господин Мао, так?
- Да.
- Боюсь, что не могу вас пропустить. Вы сперва должны переговорить с мистером Донгом.
- В чём дело!? И кто такой мистер Донг.
- Я не знаю. А мистер Донг – это хозяин. И давайте ка вы сейчас пойдёте к нему.
- Но из-за чего вы…
- Мистер Донг всё вам объяснит, - громила крепко схватил меня за руку и повёл за собой в обход здания к противоположному выходу из казино, предназначавшемуся для работников “Золотого дракона”. В другой ситуации я возмутился бы, или даже стал бы звать на помощь, но здесь… Мне любопытно было, конечно, даже не то, что скажет этот мистер Донг – он мог придумать разные причины, а мог не придумывать ни одной – он полновластный собственник заведения, а что он подумает.
По мере приближения к цели хватка громилы становилась всё крепче, чтобы под конец стать уже почти болезненной, но вот показалась и выкрашенная в чёрный цвет дверь, к которой меня не о чтобы подвели – притянули и поставили.
- Мистер Донг ждёт.
А я уже и сам знал об этом. Дверь, конечно же, не была помехой. Идеальным вариантом для меня было бы вообще не входить, оставаясь скрытым, но узнавая всё, что только пожелаю, однако страж не желал уходить или даже отпускать мою руку прежде, чем я взялся за ручку двери и вошёл. Помещение внутри оказалось небольшим, но весьма богато обставленным и довольно уютным. Светильники за пологами красной ткани окрашивали всё окружающее в разные его оттенки, пол же был густо чёрным в тон двери. На двери с внутренней стороны висела картина на которой дракон летел на фоне тёмного неба – сам он был даже не нарисован, а вытеснен золотой нитью. На стенах тоже красовались золотые драконы, но уже всего лишь как изображение на обоях и на деревянных панелях. Впереди же стоял стол из-за которого уже вставал человек: невысокий, с необычно курчавыми для китайца волосами и в костюме тёмно-фиолетового цвета с большими золотыми запонками. Это и был господин Донг. Я уже знал это, как знал и то, что он хотел мне сказать – это было бы ещё ничего. Я узнал и то, что он мне сказать точно не хотел бы, узнал – и загорелся, очаровал самого себя этой мыслью – мыслью о тайном, не существующем формально, не имеющем вывески клубе, где играют только те, кто входит в особый круг, только самые богатые и самые лучшие игроки. Узнал – и решил оказаться там, во что бы то ни стало!

0

45

-

Отредактировано Ohgi Kaname (2017-12-30 22:50:01)

+1

46

/

Отредактировано Ohgi Kaname (2017-12-30 10:25:19)

0

47

/

Отредактировано Ohgi Kaname (2018-03-24 07:08:57)

0

48

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Ohgi Kaname (2018-03-24 07:08:42)

0

49

Ohgi Kaname, /погладила/ если нужно - пиши.

+1

50

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Ohgi Kaname (2018-03-24 21:01:54)

0

51

https://www.pexels.com/photo/night-fog- … nd-104707/

01/04 +--
02/04 ++?
03/04 ++-
04/04 +--
05/04 ++-
06/04 ++-
07/04 ---
08/04 ---
09/04 +--
10/04 ++-
11/04
12/04
13/04
14/04
15/04
16/04
17/04
18/04
19/04
20/04
21/04
22/04
23/04
24/04
25/04
26/04
27/04
28/04
29/04
30/04
01/05
02/05
03/05
04/05
05/05
06/05
07/05
08/05
09/05
10/05
11/05
12/05
13/05
14/05
15/05
16/05
17/05
18/05
19/05
20/05
21/05
22/05
23/05
24/05
25/05
26/05
27/05
28/05
29/05
30/05
31/05

Отредактировано Саша (2018-04-10 15:45:22)

0

52

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.


Ебашить дальшеееееееееЕЕЕЕЕЕЕ!!!

Отредактировано Саша (2018-06-22 17:43:54)

0


Вы здесь » Code Geass » Личные темы » Ohgi's place